Заполнить анкету Start

Народное искусство России

ЧТО-ТО ПОШЛО НЕ ТАК!Скорее всего, вы ввели сразу два запроса — поиск по сайту и поиск по мастерам. Определитесь, пожалуйста!
ЧТО-ТО ПОШЛО НЕ ТАК!Скорее всего, вы ввели сразу два запроса — поиск по сайту и поиск по мастерам. Определитесь, пожалуйста!
БиблиотекаО текстиле

Образ жизни – образ орнамента

Валерий Мильдон
Журнал «Декоративное искусство» №297 (8), 1982

Речь пойдет о саамах Кольского полуострова.

«Саамы – народ крайне самобытной культуры. Его редкое своеобразие, трудноподдающееся объяснению, сделало этот народ… этнографической загадкой».

Впрочем, едва ли какой народ мы угадываем до конца. Можно только попробовать найти и обозначить условия, благодаря которым психический склад народа делается более понятен. Это прежде всего условия природные, взятые в самом широком значении слова, – климат, рельеф, животный и растительный мир, почвы.

Гиппократ без всякого сомнения утверждал: «Есть некоторые натуры, похожие на места гористые, лесистые и водянистые, а другие – на места голые и безводные; некоторые носят натуру лугов и озер, а некоторые подходят к природе равнины и мест обнаженных и сухих…» Хотя наш предмет – декоративное искусство саамов, невольно мы вынуждены касаться и кое-каких черт их материальной жизни, от которой декор неотделим не просто потому, что существует в ней и она без него невозможна, а потому, что он есть ее производное.

Описывая скифов, Гиппократ сообщает: «…Живут в повозках… Повозки… тянут две пары, а иные три пары безрогих быков (рогов они не имеют вследствие холода)». Дело, разумеется, не в холоде, потому что северный олень рогат. Но связь климата и внешнего облика животного (растения, человека) угадана несомненно. Сравним рога того же оленя – центральной фигуры и хозяйственной и духовной жизни саама – и архара, обитающего в горном Памире. При всем богатстве рогов у первого они совсем не круглятся и растут, напоминая составленные под разными углами прямые. У южанина совсем иначе – рога совершенно круглы без малейшего намека на уход из круга, какового не находим не только в северных рогах, но и в орнаменте, бедном именно такими кругодеталями; уж если они и попадаются, то с всегдашней «цезурою» многочисленными прямыми.

Наблюдение Гиппократа поставило в связь климат и полноту жизненных форм. Пейзаж тундры подтверждает это наглядно. При всем изобилии лесов они как-то однообразны – ель, сосна, береза, Саам поклоняется не дереву, но камню, который здесь всюду. В лесах этих не встретишь (или, допускаю незначительность своего личного опыта, редко встретишь) дерево, возраст которого явно отпечатался бы в его внешности. Они и в сто лет – подростки.

Лист, хвоя у них малы – в половину, а то и в треть российских, как и саамский невысокорослый народ, под стать природе. Старики, подобно старым деревьям, напоминают подростков. Волосы прямые (как и орнамент); растительность лица невелика, хотя и бывает густой; бороды, обычные для старой русской деревни, здесь – небывалое дело. В сказках один из ярких признаков не саама – именно длинная борода, злая ли чудь, или благодетели-волшебники, невесть откуда,, из краев заморских взявшиеся.

В Хибинах, будь то горы, предгорья или равнины, камень вызывает почтение, изумление и благоговейный страх перед несоизмеримостью природных сил с воображением и силами человеческими. Такому восприятию способствует и северный свет. Даже летом, при полном солнечном сиянии, минеральный состав гор поглощает лучи, вызывая впечатление неяркости. Зимой же солнце и вовсе появляется на такое краткое время, что световые переживания не успевают укрепиться, надолго осесть в душе. Попутно заметим, что и минералы северных недр куда беднее цветом южных. Нет ярких, бьющих в глаза камней, но преобладают – в тон свету – неяркие. Светло-зеленоватый амазонит, кажется, самый яркий. Одинаковые для севера и юга (Средняя Азия) минералы отличаются именно цветом. Знатоки давно заметили, что сибирский лазурит на глаз бледнее афганского. Необходимо учитывать, что полярный день, когда солнце по многу недель не сходит за горизонт, тоже неярок. Метеорологи подсчитали по Кольскому полуострову 233 туманных дня за год. В саамской сказке у солнца два эпитета, – как правило, совместных: «большая радость и большое тепло». Воображаются переживания человека, обделенного естественными светом и жаром. В местах, где их достаточно, и эпитеты будут иными. Кольские поморы называют голодного «светожадным»: не столько поесть, сколько насытиться светом, погреться.

Откуда же в цвете национального узора взяться яркости? Пестрота есть (национальные костюмы саамов, особенно женские), но какая-то блеклая, под стать минералам и цвету природы. Внешней, натуральной яркости, веселящей сердце пестроты, красок так мало, что даже в случаях, когда она попадается (красные вкрапления в минерале эвдиалите), саамы объясняют ее «внутренне»: мол, это застывшие пятна лопарской крови, пролитой в борениях с врагами. Цвет крови человека ли, оленя – едва не самое яркое цветовое впечатление саама.

В соответствии с незначительным выбором цветовых переживаний находится и форма национального орнамента. Ему неизвестны затейливость, хитроумие, замысловатость, игра орнаментов южных. Как в жилище (чум, кувакса, векж), ничем не украшенном (чистая функция), преобладают прямые, так и в орнаменте, будь то нательное украшение, одежный или вещевой декор. Попадается круг, но он совершенно «забит» прямыми.

С медленностью древесного роста естественно «рифмуется» особенность человеческой психологии, очень ограниченно реализуемой вовне: очевидцы сообщаю, что на саамских погостах никогда не бывает крика. Даже игры детей не сопровождаются шумом.

Недостаток тепла, постоянное пребывание в одежде (зимой – от холода; летом – от комаров и мошки, укусы которых и уравновешенных людей доводят до вспышек неистовства), хотя и лишают тело пластичности, подвижной гибкости, зато вырабатывают значительную выносливость, общемускульную силу. Эта сила и сама мышца очень «жестки», пригодны для большого по времени и количеству труда, но меньше – к темповой, «взрывной» работе. Да она и редко требуется сааму в ежедневном хозяйственном обиходе; не стимулируется ни им, ни самой природой. И хозяйство, и окружающий мир на Севере рождают необходимость постоянной практической деятельности.

Неделание (главным образом, вынужденное – болезнь, непогода) томит саама, он сосредоточивается, зажигается именно в делах, с которыми ум его сросся неразрывно.

Казалось бы, рассуждая по русской психологии, отчего не придаться размышлению или просто не разнежиться в домашнем тепле: страда миновала, хлеба убраны, до весны доживешь. В том-то и дело, что у саама страда только начинается – по зиме (примерно с октября) собирали в стада оленей – тяжелая и важная работа, от которой зависел год. Тут совсем иной хозяйственный календарь, другие занятия и отношения, причина одна – иная природа. И духовные формы иные.

«…Они достигла самого трудного – не испытывать нужды даже в деланиях», – повествует Тацит о фенах, собственно – финнах, за которых нередко принимали и саамов.

В этих словах много достоверного. Условия жизни саама были так трудны, что все силы уходил на ее обеспечение.

Слитность быта и бытия вырабатывала тип душевной и физической выносливости, терпения необычайного, надежды и духовного навыка преодолевать самые тяжкие обстоятельства, выживать в самых «нежизненных» условиях. Едва ли в каком народе еще так сильны упорство, жизненная самостоятельность и упование только на себя самого. Не случайно у саамов не было развитого религиозного культа, и мифология была больше занята отношениями «человек – олень», а не «человек – бог».

Готовыми из природы саам получает лишь ель да камень. Названные материалы так сопротивляются сааму в ежедневном быту, так наполняю обыденные заботы, что не вызывают желания озаботиться ими духовно, вообразить их иначе, нежели дала природа. В Саам взял на себя лишь труд сложить, собрать то, что разбросано в природе. Творчества здесь и не было, но не забудем, что у саама и не было столь заметного разрыва, как у центрального европейца, между бытом и бытием. В условиях заполярного Севера одно только устройство и налаживание обихода было настоящим жизненным творчеством. Зато в работе с кожей и мехом саамы – превосходные мастера. Тут они словно – подбирают то, чего не могли взять на камне – дереве. Саам в меховой одежде с головы до пят – образец практического удобства и модельерного совершенства, при том, что крой очень прост и его истоки таятся в глубине столетий. И опять особенность декоративной идем: орнаментируются лишь края одежды, обуви, так что середина, большая часть, остается пустой, будто намек на присутствие человека среди бескрайних и не обжитых по сей день пространств полуострова. Этим узором по краю одежды саам «роднился» с тундрой. Не то что бы он, выросший в ней, ее боялся, но узор мог служить ему надежным успокоительным талисманом.

Первое, что замечаешь в орнаменте одновременно с тусклой пестротой цвета – отсутствие сложного рисунка. Декор очень прост, весь на виду и не содержит ничего потаенного. Даже знаменитые саамские лабиринты не удивляют сложностью ходов. Конечно, нет у саамов и развитой мифологии – та же простота. Один из самых частых в ней мотивов – превращение человеческой материи в камень. Сейды – каменные пирамиды либо несколько отдельных камней, а то и вовсе один-единственный, символизирующий человеческую фигуру, – вот предмет старинного культа вместе с почитанием оленя-предка. Камень и олень – главные персонажи саамской мифологии (как и национальной природы), осваиваемой человеком и одновременно возделывающей его сознание, психологию.

Эпосе «Калевала», действе которого происходит в Лапландии, крае и саамов-лопарей, рассказывается, как маленький человек выходит из моря, рубит дуб и разбрасывает листья к югу, а ветви к северу. В этом образе символически представлена существенная идея саамского орнамента: «ветвь, а не лист»; «твердое – сухое», а не «мягко-эластичное, влажное». Орнаментика саамов на самом деле скорее напоминает абстрактный узор ветви обнаженного дерева или оленьих рогов, «костей», а не «мяса». Мотивы, отвлеченные от лиственных форм, растительная узорчатость не встречаются в саамской орнаментации. В связи с этим отсутствует декор, требующий длительно деятельного созерцания; кропотливого и сосредоточенного усилия; «экстаза недвижности», за которым недосуг перекинуться словом, прерваться и т.л. Дело не в том, что саамской психологии неведома сосредоточенность, саам работает много, но известна ли ему психология отдыха, успокоения? Это вопрос. Полные, «дебелые», тела едва ли не болезнь, исключения из национального телесного типа, будь то мужчина ил женщина. В «Калевале» один из эпитетов лапландца (предположительно – саама-лопаря) «тощий». Отношение к труду у саама иное, чем у обитателя жаркой страны, оно иное, чем то, которое требуют ковроткачеств, чеканка или роспись по фарфору. Отношение к труду у них физически деятельное. Саам постоянно в работе, не дающей ему передышки. Из природы он не получает готовым ничего, на «авось» ему нельзя надеяться. Он деятелен не для приобретения, не ради красоты или спасения души, а ради жизни в ее самом первоначальном смысле. Потому и орнаментика саама лишена замысловатости, подобной узору и цвету персидских ковров, где нередко технология декора начинает диктовать свои условия, а эстетика – довлеть. В декоре саама онтологическая, бытийная суть духовности непосредственна, поскольку быт и бытие почти неразличимы; быт саама и есть его бытие. В известной мере, такая слитность – недосягаемый идеал европейского, несеверного человека.